Машина студенческого долга — 23 % дипломов приносят убыток

Главный вывод этого доклада формулируется коротко: американская система финансирования высшего образования больше не оценивает то, что продаёт. Задолженность по студенческим кредитам во втором квартале 2026 года составила 1,65 трлн долларов при совокупном долге домохозяйств в 18,77 трлн [1]. Против этой суммы стоят примерно 23 % программ бакалавриата в США, которые дают отрицательную отдачу за всю трудовую жизнь: их выпускник в итоге беднее, чем был бы с одним школьным аттестатом [3]. Обе цифры порождены одним и тем же устройством: кредитор не оценивает риск, учебное заведение не несёт убытка, а должник не может освободиться от обязательства. Перед нами не столько образовательная проблема, сколько кредитный рынок, где единственный участник без страховки — восемнадцатилетний подросток, подписывающий долговое обязательство.

Сводный показатель просрочки за 2026 год выглядит обманчиво спокойным. Федеральный резервный банк Нью-Йорка зафиксировал во втором квартале 2026 года 7,83 % студенческой задолженности с просрочкой свыше девяноста дней против 12,88 % годом ранее [1]. Улучшение оказалось артефактом. Банк объясняет снижение продолжающимся эффектом повторного внесения ранее дефолтных займов в кредитные досье, а вовсе не возобновлением платежей [1]. Читать этот ряд как восстановление — самая распространённая ошибка нынешних публикаций по теме, и цена ошибки высока, потому что базовые показатели дефолта двигались в противоположную сторону.

Цифры жёсткие. В январе 2026 года 8,8 млн заёмщиков находились в дефолте по займам, которыми министерство образования владеет напрямую, на общую сумму 208,7 млрд долларов [2]. Из них 3,62 млн допустили дефолт впервые в период с 20 января по 31 декабря 2025 года, тогда как в первом квартале того же года новых дефолтов практически не было [2]. Дефолтные остатки по всему портфелю достигли к середине 2026 года рекордных 233 млрд долларов, причём примерно каждый пятый заёмщик просрочил платежи более чем на девять месяцев [44]. Отдельный подсчёт указывал на 8,93 млн федеральных заёмщиков с просрочкой от тридцати дней в первом квартале 2026 года [40].

Такой ход событий был предопределён структурно. Федеральные платежи приостанавливались на четыре года, затем возобновились, а затем были прикрыты переходным периодом, в течение которого пропущенный платёж не влёк последствий. С окончанием периода несколько лет накопленных неплатежей разом уткнулись в дефолтный порог в двести семьдесят дней — механический результат, который исследовательский аппарат Конгресса просчитал заранее [31]. Волна не открыла ничего неожиданного в поведении заёмщиков. Наступил бухгалтерский срок.

Сопоставим это с работой любого другого кредитного рынка. Ипотечный кредитор оценивает объект, проверяет доход и отказывает, когда расчёты не сходятся. Автокредитор закладывает риск в ставку. В федеральном студенческом займе размер определяется стоимостью обучения, которую объявляет само заведение, ставка прописана в законе, и ожидаемый доход должника не проверяется ни на одном этапе. Заведение получает деньги при зачислении и сохраняет их независимо от того, окончит ли студент курс, найдёт ли выпускник работу и хватит ли заработка на обслуживание долга.

Такая конструкция выглядела оправданной, пока отдача от диплома росла, а её разброс оставался узким. Ни одно из двух условий больше не выполняется. Дальнейшая часть доклада прослеживает, что произошло с ценой, что произошло с зарплатной премией и что данные по отдельным программам говорят о расстоянии между ними.

Экономический довод в пользу студенческого займа неизменно опирался на одно эмпирическое утверждение: разрыв в оплате между выпускником вуза и выпускником школы велик и продолжает увеличиваться. Три десятилетия утверждение подтверждалось. Теперь оно не подтверждается. Расчёты Федерального резервного банка Миннеаполиса ставят общую зарплатную премию на 55,2 % — уровень, в последний раз наблюдавшийся в конце 1990-х, после пика около 2015 года и медленного снижения с тех пор [5]. Рабочий документ Федерального резервного банка Сан-Франциско приходит к тому же иным путём: разрыв за двадцать лет почти не изменился и к 2023 году опустился чуть ниже значения 2000 года [5].

Тем временем цена продолжала подниматься. Тот же расчёт отмечает, что четырёхлетнее обучение в 2022/23 году стоило в реальном выражении на 40 % дороже, чем в 2000/01 [5]. Объявленные цены на 2025/26 год составляют 11 950 долларов платы за обучение для студентов из своего штата в государственных четырёхлетних вузах и 45 000 долларов в частных некоммерческих [7]. Вложение, цена которого растёт на 40 %, пока отдача выходит на плато, — не пограничный случай. Это переоценка, которую окружающая финансовая система так и не зафиксировала.

Честное осложнение состоит в том, что объявленные цены не совпадают с тем, что платит большинство. С поправкой на инфляцию средняя чистая плата студентов своего штата, впервые зачисленных на очную форму в государственные четырёхлетние вузы, достигла пика в 4 450 долларов в 2012/13 году и снизилась примерно до 2 300 долларов к 2025/26 [7]. В частных некоммерческих вузах реальная чистая плата опустилась с 19 810 долларов в 2006/07 году примерно до 16 910 [7]. Тот, кто называет американскую плату за бакалавриат непосредственной причиной долгового навеса, обязан объяснить ряд, который снижается в реальном выражении уже более десяти лет.

Отсюда вопрос: откуда в действительности берётся ценовое давление. Гипотеза Беннетта утверждает, что расширение федеральной помощи позволяет вузам поднять цену примерно на величину этого расширения. Самый надёжный количественный тест — исследовательский доклад Федерального резервного банка Нью-Йорка — даёт среднее переложение около 40 центов на доллар при широком разбросе по видам помощи [8]. Коммерческие вузы забрали себе около 57 центов каждого дополнительного долларового гранта и 51 цент каждого дополнительного доллара займа [8]. В этом сегменте механизм никто не оспаривает; спорят лишь о его величине в других местах.

Куда деньги уходят после поступления — отдельный и лучше задокументированный вопрос. Между 2010 и 2018 годами расходы на студенческие сервисы выросли на 29 %, административные — на 19 %, против 17 % на преподавание [46]. На более длинном горизонте преподавание упало с 41 % до 29 % всех университетских расходов [46]. Более ранние работы по периоду 1993–2007 годов фиксировали рост числа штатных администраторов на сто студентов на 39 % против 18 % у персонала в преподавании, исследованиях и сервисах, при увеличении реальных административных расходов на студента на 61 % против 39 % на преподавание [45]. Учреждение росло вокруг преподавания, а не через него.

Наложим два ряда друг на друга. Премия, переставшая расти десять лет назад; реальная цена, снижающаяся в государственном бакалавриате и резко растущая в магистратуре; и кредитный механизм, безразличный к обоим. Совокупный довод в пользу займа не рухнул. Он просто перестал быть совокупным доводом, что и показывают дальше данные по программам.

Самая значимая работа в этой области посвящена не дипломам как категории. Это анализ отдачи по отдельным программам, выполненный Престоном Купером в Фонде исследований равных возможностей: он оценивает пожизненную финансовую отдачу примерно 53 000 отдельных образовательных и сертификатных программ, а не учреждений и не высшей школы в целом [3]. С поправкой на вероятность того, что поступивший не доучится, медианная программа бакалавриата приносит около 160 000 долларов за жизнь [3]. Величина реальна и значительна. Она же — среднее по настолько широкому распределению, что для отдельного студента почти не несёт информации.

Разброс по направлениям и есть главный результат. Инженерные программы дают медиану около 949 000 долларов, информатика — около 652 000, сестринское дело — около 619 000 [3]. Изящные искусства дают меньше нуля, а педагогика, филология и психология группируются у нулевой отметки или ниже [3]. Расстояние между верхом и низом этого диапазона в несколько раз превышает разрыв между наличием диплома бакалавра и его отсутствием. Система финансирования, выдающая одинаковые суммы на одинаковых условиях по всему диапазону, не просто плохо оценивает риск. Она не оценивает его вовсе.

Именно в магистратуре арифметика становится враждебной быстрее всего. Типичный бакалавр несёт около 28 000 долларов федеральных займов; типичный магистр — более 55 000 [11]. Почти 40 % магистерских программ не поднимают заработок настолько, чтобы оправдать плату за обучение [11]. Магистратура по инженерному делу, информатике и сестринскому делу окупается почти всегда; программы по искусствам и гуманитарным наукам — редко, и даже магистратура по управлению, один из самых популярных в стране дипломов, часто приносит мало или ничего [11].

Институт «Урбан» приходит к тому же выводу со стороны долга, а не заработка. Магистратура и докторантура по психологии, магистратура по изобразительным и исполнительским искусствам и коммерческие программы по наукам о семье и потреблении оставляют студентов с неподъёмным долгом либо низким заработком чаще любой другой изученной категории [12]. До июля 2026 года каждая из этих программ могла занимать без потолка через Grad PLUS, на полную стоимость обучения, которую заведение решило объявить [13].

Здесь публичный спор и доказательства расходятся. Политическая риторика постоянно возвращается к вопросу, окупается ли высшее образование. Данные по программам показывают, что вопрос поставлен неверно: он усредняет распределение, где разброс между программами превышает ту среднюю разницу, о которой спрашивают. Верный вопрос звучит иначе: окупается ли конкретная программа в конкретном вузе по конкретной чистой цене. До самого недавнего времени ни одна часть американской системы финансирования не была устроена так, чтобы его задавать.

Два возражения заслуживают серьёзного отношения, и доклад вернётся к обоим. Первое: чисто финансовая отдача искажает ценность образования. Второе: модель пожизненного заработка Джорджтаунского университета ставит премию за бакалавриат около 1,2 млн долларов — на порядок выше медианы ФРЕОПП [10]. Ни одно из двух возражений не затрагивает вывод о разбросе, а именно к нему кредитная система и слепа.

Дипломную инфляцию обычно описывают как культурный дрейф. Точнее видеть в ней рациональный ответ на избыточное предложение выпускников. Когда доля кандидатов с дипломом растёт, требование диплома превращается в дешёвый первичный фильтр независимо от того, нужен ли он для работы. Разбор института «Бернинг гласс» показал: 43 % вакансий с требованием бакалавриата описывали задачи, посильные для людей с другими свидетельствами либо подходящим опытом [9]. Требование выполняет работу отсева, а не работу квалификации.

С 2017 по 2024 год множество американских работодателей публично сняли требование диплома, и примерно 20 % вакансий от него отказались [9]. Практических последствий почти не последовало. Исследование института «Бернинг гласс» совместно с Гарвардской школой бизнеса отследило, что реально происходило с наймом после этих заявлений, и обнаружило изменение менее чем в одном найме из семисот [9]. Около 37 % компаний, снявших требование, действительно довели дело до конца и подняли долю работников без диплома почти на 20 %; остальные поменяли текст объявления и ничего больше [9].

Результат храповика на рынке труда читается в двух рядах. Во втором квартале 2026 года безработица среди недавних американских выпускников держалась на повышенном уровне около 5,6 %, а показатель неполного использования — доля занятых там, где диплом не требуется, — поднялся до 42 % [4]. Работы Федерального резервного банка Кливленда показывают, что безработица молодых выпускников недавно превысила общий показатель и что размывание их преимущества идёт с 1979 года через снижение найма, а не через рост увольнений [6].

Тот же механизм работает в Китае в несравненно большем масштабе. Летом 2026 года вузы выпустили рекордные 12,7 млн человек, примерно на 4 % больше, чем 12,22 млн годом ранее: дополнительные 480 тыс. соискателей на уже замедляющемся рынке [25]. Молодёжная безработица достигла 18,9 % — максимума с тех пор, как ряд переопределили в 2023 году, исключив из него учащихся [26]. Несовпадение между полученной подготовкой и требованиями открытых вакансий выталкивает огромное число людей в рабочие профессии и подённый заработок [26].

Южная Корея показывает цену храповика, переложенную на семьи, а не на долг. Корейские семьи потратили на частное образование в 2024 году почти 29,2 трлн вон, около 20,2 млрд долларов, на 60,1 % больше, чем десятью годами ранее, при охвате около 78,3 % школьников [27]. Эти траты покупают место в очереди за вузовскими местами, экономическая ценность которых зависит от того, чтобы остальные семьи тратили меньше, — а они не тратят меньше. Расход реален, совокупный позиционный выигрыш близок к нулю, и ничто из этого не попадает ни в одну статистику студенческого долга.

Если поставить американский и азиатский варианты рядом, устройство окажется одинаковым. Расширение предложения дипломов не расширяет предложение тех рабочих мест, которые дипломы должны были открывать. Оно поднимает требование к диплому для уже существующих мест. Индивидуальная отдача от получения диплома остаётся положительной — потому студенты и продолжают поступать, и ошибки не совершают, — тогда как совокупная отдача от всеобщего диплома сползает к стоимости его получения.

Проследим деньги внутри одной сделки. Студент поступает на программу, занимает объявленную стоимость обучения и платит вузу. Вуз признаёт выручку сразу и далее не несёт никакого финансового риска: ни в том, окончит ли студент курс, ни в том, сколько выпускник заработает, ни в том, вернётся ли заём. Кредитором выступает федеральное правительство, которое не переоценивает кредитный портфель по рынку и не может оказаться неплатёжеспособным. Единственная сторона, чей баланс остаётся под ударом, — сам студент, и этот удар нечем снять.

Последний пункт — законодательная конструкция с прослеживаемой историей. Федеральные студенческие займы с 1998 года подпадают под критерий чрезмерных тягот без какого-либо предварительного срока, а закон о банкротстве 2005 года распространил несписываемость на квалифицированные частные образовательные займы [47]. На практике критерий тягот удовлетворяется так редко, что большинство должников даже не пробуют. Обязательство поэтому переживает безработицу, болезнь, развод, крах собственного дела и закрытие того заведения, которое выдало диплом.

Значительная часть этого риска лежит на родителях, а не на студентах. Займы Parent PLUS не предполагали сколько-нибудь серьёзной проверки платёжеспособности и не имели потолка, пока закон 2025 года его не ввёл, и в случае дефолта полностью подпадают под казначейское удержание из выплат родителю-заёмщику [13][35]. С 2026 года новый заёмщик по Parent PLUS вдобавок лишается доступа к погашению, привязанному к доходу [13]. Инструмент, позволявший семье оплатить диплом ребёнка без оглядки на собственную платёжеспособность, обзавёлся самыми жёсткими условиями во всей системе.

Сегмент, где эти стимулы дают наихудший результат, определён точно. Исследование Федерального резервного банка Нью-Йорка показывает: студенты коммерческих вузов занимают больше, хуже устраиваются и допускают дефолт куда чаще сопоставимых студентов государственных вузов сходной избирательности [30]. Когортные данные фиксируют, что более половины заёмщиков этого сегмента, начавших погашение в 2003/04 году, допустили дефолт за двенадцать лет — примерно втрое чаще, чем в государственных и частных некоммерческих четырёхлетних вузах [30]. В 2026 году около трети заёмщиков коммерческого сегмента имели просрочку от девяноста дней [40].

Последствия измеримы и бьют ровно по тем жизненным решениям, которые диплом должен был сделать возможными. Работа в журнале «Джорнал оф лейбор экономикс» показывает, что рост студенческого долга на 1 000 долларов снижает долю домовладельцев примерно на 1,8 процентного пункта среди выпускников государственных четырёхлетних вузов в середине третьего десятка лет, что равно отсрочке в среднем около четырёх месяцев [43]. Работы, использующие паузу в платежах как естественный эксперимент, фиксируют подавляющее влияние студенческого долга на браки и рождаемость: эффект проявляется с остановкой платежей и возвращается с их возобновлением [42].

Ничто из этого не описывает провал рынка в обычном смысле. Каждый игрок действует рационально внутри правил. Вуз максимизирует набор, потому что набор — это выручка. Работодатель поднимает планку диплома, потому что фильтр бесплатен. Студент занимает, потому что индивидуальная отдача остаётся положительной. Государство кредитует, потому что доступ и есть цель политики. Убытки реальны, они велики, и сама конструкция гарантирует, что они накапливаются на единственном балансе, лишённом какого-либо механизма списания.

Австралия провела самый прямой эксперимент. С 1 июня 2025 года правительство применило разовое сокращение на 20 % к каждому подпадающему остатку студенческого займа и убрало свыше 16 млрд австралийских долларов долга более чем у 3 млн заёмщиков — автоматически, силами налоговой службы и без каких-либо заявлений [16]. Индексация в 3,2 % за 2025 год применялась затем к уже уменьшенному остатку, а не к исходному [17]. Порог обязательного погашения вырос с 54 435 до 67 000 австралийских долларов, а само погашение стало предельным: взимается только с дохода выше порога, а не со всей суммы [17].

Австралийскую конструкцию стоит понять точно, потому что она меняет распределение риска, а не цену. Долг HELP привязан к доходу: ниже порога не причитается ничего, остаток индексируется вместо начисления процентов, а обязательство прекращается со смертью должника. Это ближе к налогу на выпускников с верхней границей, чем к займу. Сокращение на 20 % стало трансфером, причём крупным, однако структурная защита существовала и до него — и именно её недостаёт американской системе, и никакое списание её не создаст.

Англия пошла противоположным путём: высокая номинальная цена, оплаченная привязанным к доходу займом, субсидия по которому спрятана в бухгалтерии. Плата выросла с 9 250 до 9 535 фунтов в 2025/26 году, впервые с 2017 года, а потолок поднимется до 9 790 фунтов в 2026/27 и до 10 050 фунтов в 2027/28 [18]. Министерство образования оценивает показатель RAB по режиму Plan 5 — долю нового кредитования, возврата которой не ждут, — в 30 % [19]. По этой мерке почти 30 % портфеля представляет собой грант с наклейкой займа.

Оценка оспаривается так, что становится видно, насколько мало кто здесь знает. Институт фискальных исследований ставит ту же когорту поступивших 2025 года на минус 6 %, что означало бы долгосрочный выигрыш казны в 1,3 млрд фунтов, а подлинный грантовый элемент ограничивается десятипроцентной долей списания стоимостью 2,1 млрд фунтов [19]. Всё расхождение держится на допущениях о заработке выпускников в середине сорокалетнего окна погашения [39]. Два компетентных учреждения, изучая одну когорту, расходятся в том, зарабатывает ли казна или теряет 30 % вложенного, и проверить это никто не сможет десятилетиями [20].

Северные системы и немецкая снимают вопрос цены и обнажают то, что под ним лежало. Германия почти нигде не берёт платы за обучение, расходуя при этом около 17 960 долларов по паритету покупательной способности на одного учащегося от начальной школы до вуза — выше среднего по ОЭСР показателя в 15 023 [24]. Норвегия тратит свыше 33 000 долларов на студента государственного вуза [21]. И тем не менее ОЭСР фиксирует, что более половины студентов Норвегии, Швеции и Финляндии всё равно берут заём, поскольку связывающим ограничением выступает стоимость жизни во время учёбы, а не плата [21]. Отмена платы не отменяет студенческий долг. Она меняет то, на что долг берут.

Бесплатность не решает и вопрос завершения учёбы, а именно там сосредоточен финансовый ущерб. Доля окончивших бакалавриат среди поступивших в пандемию норвежцев выросла на четыре пункта, до 53 %, при гендерном разрыве в 12 пунктов: 81 % у женщин против 70 % у мужчин [22]. В Финляндии разрыв достигает 17 пунктов, 84 % против 67 %, заметно выше среднего по ОЭСР [23]. Студент, занявший на жизнь и не доучившийся, сохраняет долг без диплома, и это самый надёжный путь к дефолту во всех рассмотренных здесь системах.

Экономисты предлагают два объяснения тому, почему обладатели дипломов зарабатывают больше. Теория человеческого капитала утверждает, что образование повышает производительность. Сигнальная теория утверждает, что образование выявляет тех, кто и так был производительнее, а диплом передаёт эти сведения работодателю. Брайан Каплан оценивает сигнальную долю в 45 % при осторожном прочтении и в 80 % при предпочитаемом им, опираясь на эффект корочки: скачок заработка в момент выпуска намного превосходит отдачу от предшествующих лет учёбы [36].

Методологический ответ весомее, чем признаёт большинство спорящих. Формальный разбор в журнале «Эмпирикал экономикс» доказывает, что человеческий капитал и сигнал порождают наблюдательно неразличимые зарплатные профили, а значит, их доли невозможно определить по одним лишь данным о заработке [37]. Критики оспаривают и саму арифметику Каплана, отмечая, что его собственная оценка смещения по способностям в 25–45 % премии плохо вяжется с сигнальной долей в 80 % [36]. Спор не приближается к разрешению и, возможно, разрешения не допускает.

Та же неразрешимость поражает и ценовой спор. Гипотеза Беннетта находит сильную опору в одном сегменте и слабую в другом. Доклад Федерального резервного банка Нью-Йорка даёт среднее переложение около 40 центов на доллар, поднимающееся до 57 центов по грантам в коммерческих вузах [8]. Исследование цен юридических факультетов — сегмента, где федеральное кредитование исторически не имело потолка и где гипотеза предсказывает максимальный эффект, — не нашло весомых свидетельств ответного подъёма цен [38]. Реальная чистая плата в государственных четырёхлетних вузах тем временем снижается уже более десяти лет [7].

Общественное мнение движется в направлении, которое ни одна из конкурирующих моделей не описывает чисто. Gallup зафиксировал подъём доверия к высшей школе до 42 % в июне 2025 года с 36 % — первое движение вверх с начала замеров в 2015 году, причём доля тех, кто доверяет мало или совсем не доверяет, упала с 32 % до 23 % [28]. Одновременно 75 % нынешних студентов и 71 % выпускников считают, что диплом стоит своих денег [29]. Участники сделки оценивают её заметно выше, чем публика оценивает институт, — ровно этого и следует ждать, если индивидуальная отдача остаётся положительной, пока совокупная сделка ухудшается.

Разрешить всё это мог бы регулярный выпуск данных о заработке по программам в сопоставлении с долгом по тем же программам. США как раз приступили к её построению. Рамка ответственности по заработку, принятая в 2026 году, ограничила бы право на прямой заём программами, чьи выпускники преодолевают заданные пороги заработка, заменив более узкую конструкцию оплачиваемой занятости общесистемной проверкой [14][15]. Переживёт ли она столкновение с судебными исками и лоббизмом — вопрос, отдельный от того, верна ли сама мерка.

Стоит точно очертить, чего разногласие не охватывает. Никто не спорит ни о размере задолженности, ни о числе должников в дефолте, ни о доле занятых не по уровню, ни о разбросе отдачи между программами. Спорная территория причинна и обращена в будущее: почему цены поднялись, куда двинется премия дальше и какая часть отдачи приходится на навык, а не на сортировку. Описательные факты сомнению не подвергаются, и их достаточно для выводов, которые следуют ниже.

Вывод первый: совокупный довод в пользу высшего образования выдерживает проверку данными. Медианная программа даёт заметную положительную величину, выпускники по-прежнему получают крупную премию к неполучившим диплом, а сами обладатели дипломов подавляющим большинством признают их стоившими затрат [3][10][29]. Любой тезис о том, что высшее образование как категория есть плохая сделка, обязан объяснить эти три факта, и ни одна из наличных критик с задачей не справляется.

Вывод второй: совокупный довод перестал быть уместным доводом. Когда 23 % программ бакалавриата, 43 % коротких программ и почти половина магистерских дают меньше нуля, а внутри этой полосы находится около 31 % студентов, распределение важнее среднего [3]. Система финансирования выдаёт одну и ту же сумму на одних и тех же условиях по всему диапазону и тем самым превращает проблему разброса в проблему дефолта с предсказуемым запаздыванием.

Вывод третий: требование диплома в значительной мере оторвалось от содержания работы. 43 % вакансий с требованием диплома описывают роли, которым он не нужен, а работодательское движение за отмену таких требований изменило менее одного найма из семисот [9]. Это провал координации без рыночного решения: фирма, первой убравшая фильтр, несёт издержки худшего отбора, тогда как выгода достаётся рынку труда в целом.

Вывод четвёртый: облегчение долга и ценовая дисциплина — разные инструменты, которые путают друг с другом. Австралия убрала свыше 16 млрд австралийских долларов остатков и ничего не изменила ни в том, сколько вуз вправе брать, ни в том, что он несёт, когда выпускник не может платить [16]. Англия подняла цену и одновременно списывает, по официальной оценке, почти 30 % выданного [18][19]. Ни одна из двух стран не привязала убыток к той стороне, которая назначает цену.

Вывод пятый касается стран, убравших цену из уравнения, и он наименее очевиден во всём докладе. Германия и северные системы не берут платы и всё равно видят, как большинство студентов занимает, поскольку стоимость жизни связывает там, где плата уже не связывает [21][24]. Доля завершивших обучение в этих системах у недавних когорт держится около 53 % или ниже при гендерных разрывах в 12–17 процентных пунктов [22][23]. Бесплатность меняет плательщика и назначение долга. Сама по себе она не даёт того результата, который уничтожает незавершённая учёба.

Чего данные не поддержат, так это утверждения, будто студенты совершают ошибку. При тех условиях, с какими они сталкиваются, поступление обычно рационально, заём обычно рационален, а выбор высокодоходного направления открыт не всем, кто предпочёл бы его. Ошибка носит структурный характер, расположена выше по течению от студента и состоит в том, что рынок кредита на 1,65 трлн долларов работает так, где единственная сторона, способная проиграть, — она же единственная без информации, без переговорной силы и без выхода [1][47].