Почему одни страны доверяют своим институтам, а другие нет

Доверие — наименее заметная строка национального баланса и одна из самых значимых. Нобелевский лауреат по экономике Кеннет Эрроу (Kenneth Arrow) ещё в 1972 году утверждал, что практически любая коммерческая сделка содержит элемент доверия и что значительную часть экономической отсталости в мире можно объяснить отсутствием взаимного доверия [53]. Полвека спустя измерения догнали интуицию. Обследование факторов доверия к государственным институтам, которое проводит Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), в третьем раунде, опубликованном в июне 2026 года по итогам полевых работ конца 2025 года, показало: в 33 странах-членах и 5 странах-кандидатах 40 % респондентов высоко или умеренно высоко доверяют своему национальному правительству, а 43 % доверяют ему мало или не доверяют вовсе ✓ Установленный факт [1]. Предыдущий раунд, проведённый в конце 2023 года среди примерно 60 000 человек в 30 странах, дал почти такое же соотношение: 39 % против 44 % [5]. Итог 2026 года ОЭСР сформулировала одной фразой: доверие стабилизировалось, но люди по-прежнему не чувствуют, что их слышат [1]. Стабильность на таком уровне не повод для успокоения. Она означает, что в средней богатой демократии граждан, не доверяющих правительству, больше, чем доверяющих, и так обстоит дело уже на протяжении трёх раундов обследования.

Средние значения скрывают главное — разброс. В раунде 2023 года доверие к национальному правительству колебалось от 61,9 % в Швейцарии и 47,6 % в Норвегии до 30,4 % в Чили, 28,7 % в Латвии и 26,7 % в Великобритании при среднем по ОЭСР уровне 39,3 % ✓ Установленный факт [6]. В докладе ОЭСР «Государственное управление: краткий обзор 2025» (Government at a Glance 2025) отмечается, что в трети обследованных стран доверие к национальному правительству не превышало 35 %, а среди институтов судам доверяли 54 % граждан, государственной службе и местным органам власти — 45 %, парламентам — лишь 37 % [7]. Соединённые Штаты, отсутствующие в таблицах ОЭСР, измеряет Исследовательский центр Пью: в 2025 году лишь 17 % американцев заявили, что доверяют федеральному правительству поступать правильно всегда или в большинстве случаев, тогда как в 2024 году так отвечали 22 %, а в 1964-м — 77 % ✓ Установленный факт [10]. Всемирный опрос «Гэллапа» показал, что в 2023 году уверенность в национальном правительстве и в США, и в Великобритании составляла 30 % — самый низкий показатель в «Большой семёрке», который две эти страны разделили, хотя в начале опроса они занимали в группе первые места [11].

Доверие к правительству и доверие к другим людям — связанные, но разные величины, и их смешение искажает анализ. Обобщённое социальное доверие — доля тех, кто во Всемирном исследовании ценностей и его европейском аналоге отвечает, что большинству людей можно доверять, — демонстрирует самый резкий международный разброс. Проект «Наш мир в данных» (Our World in Data), сводящий результаты этих опросов, сообщает, что в Норвегии и Швеции так считают более 60 % респондентов, а в Колумбии, Бразилии и Перу — менее 10 % ✓ Установленный факт [12]. Там же зафиксирована устойчивая положительная связь: страны с более высоким уровнем декларируемого доверия отличаются и более высокой экономической активностью [12]. Институциональное доверие изменчивее. В Норвегии доверие к национальному правительству упало с 64 % в 2021 году до 48 % в 2023-м, а затем восстановилось до 57 % в 2025-м [2]. Дания, восемь лет подряд возглавляющая Индекс восприятия коррупции, который составляет «Трансперенси Интернешнл», и получившая в 2025 году 89 баллов, демонстрирует доверие к национальному правительству на уровне 44 % — почти в точности средний показатель по ОЭСР [13] [6]. Северное преимущество подавляющее по социальному доверию и скромное — по доверию к политикам.

Поведенческие показатели в целом подтверждают, что опросные цифры отражают нечто реальное. В ходе полевого эксперимента, результаты которого журнал Science опубликовал в 2019 году, исследователи сдали 17 303 якобы потерянных кошелька в банки, гостиницы, полицейские участки и государственные учреждения в 355 городах 40 стран и фиксировали, свяжется ли получатель с владельцем [52]. Кошельки без денег возвращали в 40 % случаев, с деньгами — в 51 %; этот результат опроверг прогнозы большинства опрошенных экономистов и выявил большие различия между странами ◈ Веские доказательства [52]. Отдельное направление лабораторных исследований, начатое в 2000 году Глейзером, Лейбсоном, Шейнкманом и Саттером, показало, что стандартный опросный вопрос надёжнее предсказывает, насколько человек сам заслуживает доверия, чем то, насколько он склонен доверять другим [31]. Для интерпретации это существенно. Когда население сообщает, что большинству людей можно доверять, оно отчасти описывает поведение, которое наблюдает вокруг себя. Опросное доверие в значительной мере служит мерой надёжности окружающего общества.

Европейские данные рассказывают похожую историю стабильных средних и резких национальных колебаний. Весенний стандартный Евробарометр 2025 года показал, что доверие к Европейскому союзу достигло 52 % — максимума с 2007 года, тогда как доверие к национальным правительствам в странах блока составило 36 %, к национальным парламентам — 37 % ✓ Установленный факт [14]. Годом ранее весенняя волна 2024 года зафиксировала падение доверия к национальному правительству на 13 пунктов в Нидерландах и на 11 пунктов в Финляндии, а среди европейцев, относящих себя к рабочему классу, доверие составило лишь 25 % [56]. Коммерческие исследования используют иные методы, но указывают в ту же сторону. «Барометр доверия Эдельмана» за 2026 год, основанный на 33 938 онлайн-интервью в 28 странах, проведённых в конце 2025 года, показал, что 70 % респондентов не готовы или не решаются доверять людям с иными ценностями; в Японии эта доля достигает 90 %, в Германии — 81 % [8]. Генеральный директор компании Ричард Эдельман (Richard Edelman) описал эту траекторию как спуск от страха к поляризации, затем к обиде и теперь к замкнутости [8] [9].

Эти цифры задают рамки вопроса, которому посвящён доклад. Доверие — не неизменная черта национального характера: несколько стран за считанные годы приобрели или потеряли по 15–20 пунктов. Но и случайным его не назовёшь: одни и те же страны десятилетие за десятилетием оказываются вверху и внизу любого рейтинга. Главная аналитическая задача — отделить медленно меняющиеся составляющие доверия, то историко-культурное наследие, которое экономисты прослеживают на века назад, от быстро меняющихся, реагирующих на реальное поведение институтов ◈ Веские доказательства [21] [25]. Отсюда напрямую вытекает вопрос для политики. Если доверие главным образом наследуется, общества с низким доверием находятся в ловушке, и реформам придётся ждать смены поколений. Если же его во многом производят институты, его можно восстановить — но не информационными кампаниями, а лишь изменением поведения самих институтов. Совокупность данных, рассмотренных в следующих разделах, указывает на второй ответ, хотя и с важными оговорками.

Модель доверия ОЭСР, уточнённая за три раунда обследования, делит его факторы на компетентность — отзывчивость и надёжность институтов — и ценности: открытость, справедливость и честность [5]. Регрессионный анализ, повторённый по многим странам, неизменно показывает, что ценностная составляющая весит больше, чем общие экономические показатели. По итогам 2024 года высокое или умеренно высокое доверие к национальному правительству выражали 69 % тех, кто чувствовал, что может влиять на действия власти, и лишь 22 % тех, кто такого ощущения не имел ✓ Установленный факт [5]. В результатах 2026 года разрыв между двумя группами достиг 47 пунктов в среднем по ОЭСР, а по расчётам британского Института консультаций (Consultation Institute) — 48 пунктов против 44 в 2021 году [1] [4]. Примечательно, что 68 % респондентов полагают, будто голосование даёт им некоторое влияние на правительство, но лишь 31 % считают, что люди вроде них имеют голос в его делах [1]. Выборы наделяют граждан формальным голосом. Большинство же не воспринимает это как готовность власти их услышать.

Второй кластер — справедливость и честность. Обследование ОЭСР выясняет, ожидают ли респонденты, что государственный служащий откажется от взятки, что высокопоставленный чиновник откажется от хорошо оплачиваемой должности в частном секторе в обмен на политическую услугу, и рассчитывают ли они на равное обращение независимо от дохода, пола или происхождения [5]. Ожидания честности и справедливого обращения в каждом раунде входят в число сильнейших предикторов доверия ◈ Веские доказательства [5] [7]. Этот вывод согласуется с двумя десятилетиями академических работ. Бо Ротштейн (Bo Rothstein) и Ян Теорелл (Jan Teorell) определили качество государственного управления как беспристрастность при осуществлении публичной власти — принцип, согласно которому чиновник не принимает во внимание ничего, что заранее не предусмотрено законом или установленными правилами [18]. В этой концепции именно беспристрастность выступает тем свойством институтов, которое порождает доверие. Ротштейн и Эрик Асланер (Eric Uslaner) описали причинную цепочку: экономическое неравенство питает коррупцию, коррупция подрывает доверие, а низкое доверие закрепляет неравенство. Этот круг они назвали ловушкой неравенства [17].

Третья опора — надёжность, и пандемия стала для неё естественным испытанием. Исследование Томаса Боллики (Thomas Bollyky) и соавторов в журнале Lancet, охватившее 177 стран с января 2020 по сентябрь 2021 года, показало, что уровень доверия к правительству и межличностного доверия связан с более низкой заболеваемостью и более широким охватом вакцинацией, тогда как стандартные индексы готовности к пандемии такой связи не обнаружили ◈ Веские доказательства [15]. Боллики сообщил агентству Ассошиэйтед Пресс, что команда не нашла связи между исходами COVID-19 и демократией, популизмом, эффективностью правительства, всеобщим здравоохранением, показателями готовности к пандемии, экономическим неравенством или доверием к науке [16]. По данным агентства, авторы подсчитали: будь в каждой стране межличностное доверие на датском уровне, число заражений в мире за 21 месяц оказалось бы примерно на 40 % меньше — приблизительно на 440 млн, — а при датском уровне доверия к правительству меньше на 13 % [16]. В самой Дании проект HOPE под руководством Михаэля Банга Петерсена, проведший более 400 000 интервью в 8 демократических странах, установил, что системе здравоохранения доверяли около 90 % датчан и что доверие к действиям властей во время пандемии лучше всего предсказывало готовность вакцинироваться [42].

Экономические потрясения подрывают доверие, но главным образом через ощущение несправедливости. Ян Альган (Yann Algan), Сергей Гуриев, Элиас Папайоанну и Евгения Пассари, проанализировав европейские регионы после кризиса 2008 года, установили, что безработица в Евросоюзе выросла с 7 % в 2007 году до 11 % в 2013-м и что рост региональной безработицы на 5 пунктов сопровождался снижением политического доверия на 1,5 пункта ◈ Веские доказательства [30]. Используя в качестве инструментальной переменной докризисную долю строительства в экономике, они оценили, что рост безработицы на 1 пункт увеличивал голосование за антисистемные силы на 2–3,9 процентного пункта [30]. Влияние на межличностное доверие оказалось намного слабее, чем на доверие к политическим институтам: стандартизированный коэффициент составил около −0,07 против примерно −0,15 [30]. Их вывод прозвучал без обиняков: вызванная кризисом экономическая незащищённость — существенный фактор популизма и политического недоверия [30]. Кризис не заставил европейцев перестать доверять друг другу. Он заставил их перестать доверять институтам, которые они сочли виновными.

Распределение тягот значит не меньше, чем их масштаб. По итогам ОЭСР за 2026 год доверие ниже среди женщин, молодёжи и людей с более низким образованием, причём разрыв по образованию с 2021 года заметно вырос [1]. В Великобритании картина обратная: к 2025 году выпускники вузов доверяли правительству меньше, чем люди без высшего образования, с разрывом в 31 пункт, тогда как британский разрыв по праву голоса составлял лишь 8 пунктов — признак того, что недоверие там вышло за пределы групп, традиционно ощущающих себя исключёнными [4]. «Барометр доверия Эдельмана» за 2025 год зафиксировал, что 61 % респондентов в 28 странах испытывают умеренное или сильное чувство обиды на бизнес, правительство и богатых, а доля опасающихся, что руководители государства намеренно вводят их в заблуждение, выросла с 58 % в 2021 году до 69 % [9]. Обида, в трактовке компании Эдельмана, служит мостом между экономической незащищённостью и политическим недоверием ◈ Веские доказательства [9].

В совокупности эти факторы выстраиваются в устойчивую иерархию. Доверие следует за опытом справедливого обращения и ощущением, что тебя слышат институты с предсказуемым поведением, и падает, когда граждане видят, что правила гнутся для своих, что тяготы распределяются неравно или что их участие ничего не меняет. Экономический рост помогает лишь на периферии: данные ОЭСР показывают, что страны со схожими темпами роста сильно различаются по доверию и что сильнее всего с доверием связаны процедурные, а не материальные переменные ◈ Веские доказательства [5] [7]. Британский философ Онора О’Нил утверждает, что целью должно быть не больше доверия как такового, а больше доверия к заслуживающим его и меньше — к не заслуживающим [33]. Данные опросов вписываются в эту рамку. Где институты беспристрастны и отзывчивы, доверие высокое и в основном заслуженное. Где нет, низкое доверие — рациональная реакция, а не культурная патология.

Северная модель — точка отсчёта для любой теории доверия. Кеннет Ньютон (Kenneth Newton) и Ян Дельхей (Jan Delhey), проанализировав в 2005 году 60 государств, обнаружили, что общества с высоким доверием объединяют пять черт — этническая однородность, протестантская традиция, хорошее управление, богатство и равенство доходов — и что сильнее всего эти черты сконцентрированы в странах Северной Европы ◈ Веские доказательства [29]. Важно, что те же связи, пусть и слабее, прослеживались в остальных 55 странах: северные страны, по-видимому, представляют крайний случай глобальной закономерности, а не исключение из неё [29]. В индексе «Трансперенси Интернешнл» за 2025 год Дания восьмой год подряд стоит на первом месте с 89 баллами, Финляндия — на втором с 88, тогда как средний мировой балл снизился до 42, а 122 из 182 стран набрали меньше 50 [13]. Выше 80 баллов получили лишь 5 стран против 12 десятилетием ранее [13]. Таким образом, северные страны сочетают самое высокое в мире социальное доверие с самым низким уровнем восприятия коррупции — совпадение, которое большинство исследователей сегодня трактуют как причинно-следственную связь.

Ключевой вопрос — направление причинности. Будь северное доверие просто культурной чертой, оно порождало бы хорошие институты; если же доверие порождают институты, стрелка направлена в обратную сторону. Ким Маннемар Сённерсков и Петер Тистед Динесен прямо исследовали этот вопрос на материале двух датских панельных обследований за 18 лет, отслеживая одних и тех же людей с помощью моделей с фиксированными эффектами и перекрёстно-лаговых моделей [25]. Они получили веские свидетельства того, что доверие к государственным институтам порождает социальное доверие, и лишь ограниченные — в пользу обратной зависимости ◈ Веские доказательства [25]. Более раннее исследование Динесена, посвящённое иммигрантам в Западной Европе, показало, что и культура доверия в стране происхождения, и качество институтов в стране назначения служат высокозначимыми предикторами доверия иммигранта: у доверия есть культурные корни, но оно реагирует на институциональную среду, в которой живёт человек [26]. Люди, переезжающие из общества с низким доверием в общество с высоким, начинают доверять больше. Если считать доверие неизменным наследием, объяснить это трудно.

Механизм, чаще всего связываемый с северным доверием, — универсальное социальное государство. Стаффан Кумлин (Staffan Kumlin) и Ротштейн на шведских опросных данных показали, что контакт с адресными, проверяющими нуждаемость социальными программами сопряжён с более низким социальным доверием, а контакт с универсальными программами — нет ◈ Веские доказательства [20]. Логика здесь процедурная. Адресные программы требуют от социальных работников дискреционных решений о том, кто заслуживает помощи, а это порождает подозрения в жульничестве со стороны получателей и в произволе со стороны чиновников. Универсальные программы — детские пособия, здравоохранение и образование, доступные всем на одинаковых условиях, — устраняют такое усмотрение, а вместе с ним и важный источник взаимной подозрительности [20] [17]. Ротштейн и Асланер утверждали, что универсальные программы — главный выход из ловушки неравенства, поскольку они сокращают неравенство, обращаясь с гражданами как с равными [17]. Поэтому северное социальное государство не просто система перераспределения. Это машина по производству доверия, ведь почти каждый гражданин в повседневных контактах воспринимает государство как беспристрастное.

Исторические данные подкрепляют институциональное объяснение, хотя и с оговорками. Алина Мунджиу-Пиппиди (Alina Mungiu-Pippidi) в исследовании того, как общества обретают контроль над коррупцией, возводит датское строительство правового государства к абсолютной монархии, установленной в 1660 году, и приходит к выводу, что большинство наименее коррумпированных сегодня стран совершили переход в XIX веке ◈ Веские доказательства [41]. Ротштейн утверждает, что Швеция перешла от коррумпированной администрации, построенной на патронаже, к беспристрастной благодаря концентрированному всплеску реформ в середине XIX века — своего рода «большому взрыву» [19]. Андерс Сунделль (Anders Sundell) в исследовании 2016 года, выполненном для Экспертной группы по изучению помощи при шведском правительстве, оспаривает стремительность этого перехода: по его данным, шведские перемены были постепенными, а неформальные поборы в пользу чиновников сохранялись, пока не выросли оклады и не появился подоходный налог [40]. Обе версии сходятся в главном: северное доверие было выстроено на протяжении поколений путём целенаправленного создания беспристрастной администрации. Изначальным свойством скандинавского общества оно не было.

Северный баланс не застрахован от обесценивания. Доверие норвежцев к национальному правительству между 2021 и 2023 годами упало на 16 пунктов, с 64 % до 48 %, а затем к 2025 году восстановилось до 57 % ✓ Установленный факт [2]. Финляндия в раунде ОЭСР 2023 года показала 47 %, после чего весенний Евробарометр 2024 года зафиксировал падение доверия финнов к национальному правительству на 11 пунктов [6] [56]. Датский показатель ОЭСР снизился с 49 % в 2021 году до 44 % и в 2023-м, и в 2025-м [60]. В абсолютном выражении эти колебания велики, но происходят они на фоне высокого и почти неизменного уровня социального доверия: жители северных стран могут разочароваться в конкретном правительстве, не теряя доверия друг к другу, к судам и к государственной службе [12] [7]. Именно это различие — между доверием к действующей власти и доверием к системе — отделяет временный спад от структурного кризиса. Северные системы поглощают политические разочарования, потому что административный слой под политиками остаётся беспристрастным.

Внимания заслуживают два осложняющих обстоятельства. Во-первых, северные страны — не единственные демократии с высоким институциональным доверием: Швейцария с 61,9 % доверия к национальному правительству в 2023 году и Люксембург с 56 % опережают по этому показателю все четыре северных государства [6] [7]. Швейцарская прямая демократия с частыми референдумами предлагает иной путь к тому же результату — через право голоса, а не через универсализм. Во-вторых, метаанализ 1001 оценки из 87 исследований, выполненный Динесеном, Мерлином Шеффером (Merlin Schaeffer) и Сённерсковым, выявил статистически значимую отрицательную связь между этническим разнообразием и социальным доверием, наиболее выраженную в отношении доверия к соседям и при измерении разнообразия на местном уровне ⚖ Оспаривается [28]. На этот вывод часто ссылаются, доказывая, что северное доверие держалось на однородности и будет размываться под влиянием иммиграции. Однако те же исследования показывают, что этот эффект скромен по сравнению с влиянием качества институтов и что иммигранты в странах с высоким доверием со временем начинают доверять больше [26] [28].

Бо Ротштейн называет состояние низкого доверия социальной ловушкой: ситуацией, в которой люди не сотрудничают ради взаимной выгоды, потому что не верят, что другие тоже станут сотрудничать ◈ Веские доказательства [19]. Если большинство чиновников берут взятки, честный чиновник ничего не выигрывает от отказа, а честный гражданин проигрывает, не заплатив. Если большинство налогоплательщиков уклоняются от налогов, их уплата — игра для простаков. Недоверие каждого участника рационально для него лично и губительно для всех вместе, а поскольку оно рационально, то не исчезает, когда исчезает его первоначальная причина [19]. Эдвард Банфилд (Edward Banfield) в этнографическом исследовании деревни на юге Италии в 1955 году описал то же равновесие как неспособность жителей действовать сообща ради общего блага или любой цели, выходящей за пределы непосредственного материального интереса нуклеарной семьи [59]. Роберт Патнэм (Robert Putnam), изучив итальянские региональные правительства, созданные в 1970 году, обнаружил, что спустя два десятилетия их эффективность повторяла гражданские традиции, уходящие корнями на века назад: северные регионы с плотной сетью гражданских объединений управлялись хорошо, южные, лишённые её, — плохо [23].

С тех пор экономисты измерили, насколько долговечны такие ловушки. Луиджи Гизо, Паола Сапиенца и Луиджи Дзингалес установили, что итальянские города, бывшие в Средние века самоуправляемыми коммунами, сегодня обладают бóльшим гражданским капиталом, причём эффект растёт с продолжительностью и полнотой независимости ◈ Веские доказательства [24]. По их оценке, не менее 50 % разрыва в социальном капитале между севером и югом Италии объясняется тем, что юг не имел опыта вольных городов-государств [24]. Натан Нанн (Nathan Nunn) и Леонард Уантчекон (Leonard Wantchekon), опираясь на опрос «Афробарометра» 2005 года, охвативший 21 702 респондента в 17 странах, обнаружили, что выходцы из этнических групп, сильнее пострадавших от набегов в эпоху атлантической и индоокеанской работорговли, сегодня меньше доверяют родственникам, соседям, членам своей этнической группы и местным властям [22]. Используя в качестве инструмента историческое удаление от побережья, они заключили, что основная часть эффекта действует через внутренние для индивида факторы — культурные нормы, убеждения и ценности, передаваемые из поколения в поколение, — а не исключительно через качество нынешних институтов [22].

Экономическая цена таких ловушек велика. Ян Альган и Пьер Каюк (Pierre Cahuc) измерили доверие, которое потомки иммигрантов в США унаследовали от стран происхождения своих предков, на основе Общего социального исследования (GSS) за 1977–2004 годы по 24 странам происхождения, и с помощью этого унаследованного доверия оценили его влияние на рост в самих странах происхождения ◈ Веские доказательства [21]. Они установили, что унаследованное доверие объясняет более трети межстрановых различий в доходе на душу населения. Их контрфактические оценки впечатляют: доход на душу населения в 2000 году был бы на 17 % выше в Италии, на 11 % — во Франции, на 7 % — в Германии и на 6 % — в Великобритании, если бы эти страны обладали унаследованным доверием Швеции, а в России — на 69 %, в Мексике — на 59 %, в Африке — на 546 % [21]. Эти оценки сопряжены с неопределённостью, а повторное исследование 2017 года поставило под сомнение отдельные элементы стратегии идентификации [57]. Но даже со значительной поправкой они означают, что доверие входит в число важнейших детерминант национального благосостояния.

Латинская Америка иллюстрирует ловушку в региональном масштабе. По данным проекта «Наш мир в данных», в Колумбии, Бразилии и Перу менее 10 % респондентов считают, что большинству людей можно доверять, — один из самых низких показателей в мире ✓ Установленный факт [12]. Доклад «Латинобарометра» за 2023 год зафиксировал, что поддержка демократии в регионе снизилась до 48 % с 63 % в 2010 году, что работой демократии удовлетворены лишь 28 % и что 17 % при определённых обстоятельствах согласились бы на авторитарное правление [47]. В опросе 2024 года поддержка восстановилась до 52 % [48]. На Ближнем Востоке крайний случай представляет Ливан: данные «Арабского барометра», проанализированные Форумом экономических исследований, показывают, что к 2024 году правительству или парламенту доверяли менее 10 % ливанцев, тогда как доверие к армии превышало 85 % [49]. Когда гражданскому государству не доверяют и уверенность вызывают лишь силовые структуры, стимулы к демократическим реформам слабеют ещё больше. Низкое доверие в такой конфигурации — не просто симптом плохого управления. Оно сужает политическое пространство, в котором можно было бы выстроить управление получше.

Ловушки возникают и внутри богатых демократий. Самый наглядный европейский пример — Греция: по данным Евробарометра, доверие к национальному правительству в 2004 году превышало 50 % и в среднем держалось на уровне 44 % до 2008 года, а затем, во время кризиса суверенного долга, обвалилось до 8 % осенью 2011 года и до 7 % в 2012-м ◈ Веские доказательства [45]. С тех пор оно ни разу не поднималось выше 37 % [45]. Эта картина соответствует выводу Альгана и соавторов о том, что вызванная кризисом безработица подрывает доверие к политическим институтам гораздо сильнее, чем межличностное доверие [30]. Общество, следовательно, может оказаться в равновесии низкого доверия в политике, сохраняя приемлемое доверие к соседям, и одной политической составляющей достаточно, чтобы подпитывать антисистемное голосование [30]. Франция даёт более мягкий вариант. Барометр политического доверия CEVIPOF за 2025 год показал, что политике доверяют лишь 26 % французов против 47 % в Германии и 39 % в Италии; доверие к правительству составило 17 %, к Национальному собранию — 20 %, зато к мэрам — 61 % [46].

Цифра по французским мэрам указывает на важнейшую оговорку в литературе о низком доверии. Недоверие редко бывает одинаковым по отношению ко всем институтам. Суды, местные власти и государственная служба, как правило, пользуются бóльшим доверием, чем парламенты и национальные правительства: в 2023 году в странах ОЭСР судам доверяли 54 %, парламентам — 37 % ✓ Установленный факт [7]. Институтам, с которыми граждане сталкиваются напрямую и которые воспринимают как действующие по правилам, обычно доверяют больше, чем тем, кого видят сквозь призму партийных СМИ. Это согласуется с институциональным объяснением. Заодно становится ясно, откуда может начаться восстановление. Общество не может изменить свою историю, но может изменить институты, через которые большинство граждан соприкасается с государством, — полицейского, налоговую инспекцию, школу, регистрационную палату, — и данные следующих разделов показывают, что перемены на этом уровне сдвигают измеряемое доверие быстрее любой политической реформы. Ловушка устойчива, но её стены сложены из ожиданий, а ожидания реагируют на факты.

Соединённые Штаты располагают самым длинным непрерывным рядом данных и демонстрируют самое крутое падение среди богатых демократий. По данным Исследовательского центра Пью, в 1958 году около 73 % американцев доверяли федеральному правительству поступать правильно всегда или в большинстве случаев, в 1964-м — 77 %; к 1980 году показатель снизился примерно до четверти, с 2007 года ни разу не превышал 30 %, а в 2025-м составил 17 % ✓ Установленный факт [10]. Сводный показатель «Гэллапа» по девяти институтам, за которыми компания следит давно, в 2025 году в среднем равнялся 28 % против 48 % в 1979-м [55]. В апреле 2024 года «Гэллап» отметил, что в 2022 году США и Великобритания впервые оказались на последних местах в «Большой семёрке» по уверенности в национальном правительстве, хотя почти двумя десятилетиями ранее, в начале Всемирного опроса, обе страны лидировали [11]. Американский спад продолжался при администрациях обеих партий. Такую закономерность трудно приписать поведению какого-то одного правительства; она указывает скорее на структурные причины — поляризацию, неравенство и раздробленную информационную среду, — чем на циклическую реакцию на результаты работы власти.

Великобритания прошла похожий путь позже и резче. Исследование «Британские социальные установки», опубликованное Национальным центром социальных исследований в июне 2024 года, показало, что 45 % британцев почти никогда не верят, что правительство любой партии поставит нужды страны выше интересов своей партии, — на 22 пункта больше, чем в 2020 году, а 58 % почти никогда не верят, что политики скажут правду, оказавшись в трудном положении, — рост на 19 пунктов ✓ Установленный факт [44]. 79 % заявили, что система управления Британией нуждается в улучшении [44]. В раунде ОЭСР 2023 года британское доверие к национальному правительству составило 26,7 % — минимум среди стран, включённых в сравнение ирландского статистического ведомства [6]. Результаты 2026 года показывают дальнейший сдвиг в составе недоверяющих: выпускники вузов теперь доверяют правительству меньше, чем люди без высшего образования [4]. Вопреки большинству международных выводов, недоверие в Британии переместилось от экономически исключённых к образованному среднему классу.

Япония и Корея показывают, что доверие может расти быстро. В обследовании ОЭСР 2021 года доверие японцев к национальному правительству составляло 24 %, а в 2025-м достигло 46 % — выше среднего по ОЭСР уровня в 40 % ✓ Установленный факт [3]. Рост произошёл вопреки скандалу 2023 года с теневыми фондами Либерально-демократической партии, из-за которого рейтинг одобрения премьер-министра Фумио Кисиды опускался до 17 % — минимума для любого премьера с момента возвращения партии к власти в 2012 году [50]. Данные ОЭСР не позволяют выделить единственную причину, а рост совпал со сменой руководства и иным политическим циклом. Подъём в Корее был столь же резким: по сведениям издания «Файнэншл ньюс», в результатах 2026 года корейский показатель доверия составил 51,03 % против 37,15 % в обследовании 2024 года, что поставило страну на шестое место в ОЭСР [43]. Министр внутренних дел Кореи Юн Хо Чжун связал этот рост с усилиями по быстрой нормализации государственных дел и укреплению коммуникации с обществом [43].

Эстония ставит под сомнение допущение, будто эффективные государственные услуги автоматически порождают доверие. Страна известна во всём мире своими цифровыми госуслугами, однако по итогам ОЭСР 2024 года национальному правительству доверяли лишь 38 % эстонцев — на 9 пунктов меньше, чем в 2021 году ✓ Установленный факт [58]. То же обследование зафиксировало доверие к полиции на уровне 74 %, к судам — 62 %, к другим людям — 60 % [58]. Таким образом, Эстония напоминает северную модель в миниатюре: высокое доверие к беспристрастным административным институтам и согражданам сочетается с неустойчивым доверием к избранным правительствам. Эффективные услуги укрепляют доверие к услугам. Сами по себе они не защищают правительства от политических последствий инфляции, повышения налогов или спорных политических решений. Эстонский случай предостерегает от технократического оптимизма — убеждения, что более качественное предоставление услуг само по себе излечит политическое недоверие.

Греция и Ливан показывают, как быстро может рухнуть доверие, когда институты терпят заметный провал, а издержки распределяются неравномерно. В Греции доверие к национальному правительству упало с уровня выше 50 % в 2004 году до 7 % в 2012-м и с тех пор не поднималось выше 37 % ◈ Веские доказательства [45]. В Ливане опросы «Арабского барометра» к 2024 году показывают доверие к правительству и парламенту ниже 10 % — после банковского краха, уничтожившего сбережения рядовых вкладчиков [49]. В обеих странах обвал развивался по схеме, согласующейся с академическими данными: экономический шок, воспринятый как несправедливый, когда издержки несли те, кто его не вызвал, подорвал доверие к политическим институтам гораздо сильнее, чем доверие к соседям или к таким институтам, как армия [30] [49]. Восстановление в обоих случаях идёт медленно. Утраченное доверие, по всей видимости, возвращается медленнее, чем теряется: гражданам нужны многократные свидетельства изменившегося поведения, прежде чем они пересмотрят ожидания, сложившиеся во время кризиса.

Швейцария и Норвегия, находящиеся на другом конце распределения, иллюстрируют два пути к устойчиво высокому доверию. Швейцария зафиксировала 61,9 % доверия к национальному правительству в 2023 году и 61,57 % в результатах 2026 года — наивысший показатель в ОЭСР [6] [43]. Её система сочетает федерализм, консенсусное правительство и частую прямую демократию, давая гражданам формальный голос по конкретным решениям несколько раз в год. Норвегия же опирается на универсальные институты социального государства и беспристрастную государственную службу, и доверие к её правительству оказалось устойчивым: упав до 48 % в 2023 году, оно восстановилось до 57 % в 2025-м [2]. Обе системы дают гражданам повторяющиеся свидетельства справедливости и отзывчивости институтов — одна через участие, другая через беспристрастное предоставление услуг. Сравнение наводит на мысль, что путей к высокому доверию несколько, но все они проходят через видимую справедливость и право голоса ◈ Веские доказательства [1] [17].

Грузинская реформа — самый цитируемый современный пример. После революции роз 2003 года новое правительство в июле 2004 года за один день уволило около 15 000 сотрудников дорожной полиции — примерно 85 % личного состава, а всего полицейскую службу покинули около 30 000 человек ✓ Установленный факт [36]. Полицию воссоздали как более компактную и лучше оплачиваемую патрульную службу с новой формой, новыми автомобилями и новыми стандартами набора; к 2006 году соотношение полицейских и граждан изменилось с одного на 78 жителей до одного на 214 [36]. Исследование Всемирного банка 2012 года задокументировало параллельные перемены в налоговом администрировании, на таможне, в электроснабжении, в государственных реестрах и при поступлении в университеты [34]. Результаты поддавались измерению. Место Грузии в Индексе восприятия коррупции поднялось со 130-го из 158 стран в 2005 году до 64-го в 2011-м, а в рейтинге Всемирного банка «Ведение бизнеса» — со 112-го до 16-го [35]. К 2009 году, согласно опросу Международного республиканского института, полиция стала третьим по популярности институтом в стране [36].

Опросные данные о доверии к полиции подтверждают эту трансформацию, но показывают и её пределы. «Кавказский барометр», который ведут Кавказские ресурсно-исследовательские центры (CRRC), зафиксировал доверие к полиции на уровне 67 % в 2011 году, 50 % в 2012-м и 58 % в 2013-м ✓ Установленный факт [37]. В сельской местности оно было выше, чем в столице, — 67 % против 49 % в 2013 году; это согласуется с представлением о том, что граждане судят об институтах по собственному опыту общения с ними [37]. Спад после 2011 года напоминает, что доверие, построенное институциональными переменами, по-прежнему зависит от дальнейшего поведения и что его приходится заново заслуживать при каждой встрече [37]. Всемирный банк сформулировал урок как вызов фатализму: в докладе говорилось, что коррупцию порой считают эндемичной, порождённой местной культурой и неизбежной, — и что опыт Грузии доказал обратное [35]. Решающим элементом стала не информационная кампания, а видимое исчезновение взяток на дорогах — то, в чём почти каждый гражданин мог убедиться лично.

Гонконг и Сингапур демонстрируют тот же принцип на более длинной дистанции. В июне 1973 года главный суперинтендант Питер Годбер (Peter Godber), находившийся под следствием, бежал из Гонконга с активами примерно на 4,3 млн гонконгских долларов, вызвав общественное возмущение ✓ Установленный факт [38]. Губернатор Мюррей Маклхоуз (Murray MacLehose) ответил созданием в феврале 1974 года Независимой комиссии по борьбе с коррупцией (ICAC), пояснив, что общество будет больше доверять подразделению, полностью независимому и отделённому от любого ведомства [38]. Годбера экстрадировали и в 1975 году судили, а комиссия в первые годы работы арестовала множество действующих полицейских [38]. Сингапурское Бюро по расследованию коррупционных действий (CPIB) следовало похожей модели независимого правоприменения; в индексе «Трансперенси Интернешнл» за 2024 год Сингапур набрал 84 балла и занял третье место из 180 стран, первое в Азиатско-Тихоокеанском регионе [39]. В обоих городах-государствах убедительность реформы зависела от того, удастся ли уже на раннем этапе привлечь к суду влиятельных инсайдеров и тем самым доказать, что правила теперь распространяются на всех.

Богота предлагает иную модель, построенную на гражданских нормах, а не на принуждении. Антанас Мокус (Antanas Mockus), избранный мэром в 1995 году, запустил программу гражданской культуры, в которой символические акции — в том числе мимы, высмеивавшие нарушителей правил дорожного движения на перекрёстках, — сочетались с обычной полицейской работой [51]. В последующие годы число убийств к 2003 году сократилось с 88 до 22 на 100 000 жителей, ежегодная гибель на дорогах — примерно с 1300 до 600 человек, а потребление воды во время дефицита — примерно на 40 % ◈ Веские доказательства [51]. Около 63 000 жителей добровольно заплатили дополнительные 10 % налога [51]. Приписать все эти перемены одной лишь программе трудно, поскольку менялись и полицейская практика, и экономические условия. Но случай Боготы иллюстрирует механизм, который предсказывает литература о доверии: когда граждане видят, что другие соблюдают общие правила, их собственные ожидания взаимности растут и социальная ловушка начинает распутываться [19].

Общие черты успешных случаев восстановления согласуются с академическими данными. Во-первых, перемены были заметны там, где граждане соприкасаются с государством, — при остановке на дороге, в налоговой инспекции, в регистрационной палате [34] [37]. Во-вторых, реформы рано затронули влиятельных, сигнализируя, что беспристрастность реальна [38]. В-третьих, институты сделали структурно независимыми от политических игроков, которым они иначе могли бы служить [38] [39]. В-четвёртых, успех измеряли опытом граждан, а не заявлениями ◈ Веские доказательства [1] [5]. Исторический спор о Швеции — был ли её переход «большим взрывом» или постепенной эволюцией — для политики значит меньше, чем этот общий урок: доверие появлялось, когда граждане могли многократно и непосредственно наблюдать беспристрастное поведение институтов [19] [40]. Риски, сопровождающие подобные реформы, тоже повторяются от случая к случаю, и от них зависит, принесёт ли реформа прочное доверие или лишь временный выигрыш.

Опыт восстановления проясняет и то, что не работает. В литературе нет ни одного случая, когда доверие устойчиво выросло бы потому, что правительство объявило себя заслуживающим доверия или провело кампанию по его укреплению. Выводы ОЭСР за 2024 год, сильнее всего связывающие доверие с правом голоса, честностью и справедливым обращением, означают, что доверие — побочный продукт поведения институтов, а не цель, которой можно добиваться напрямую ◈ Веские доказательства [5]. Мысль Оноры О’Нил о том, что стремиться следует к большему доверию к заслуживающим его, а не к большему доверию как таковому, — рабочий принцип каждого успешного случая [33]. Поэтому для обществ с низким доверием вопрос не в том, как убедить граждан доверять, а в том, как сделать институты доказуемо надёжными там, где граждане с ними сталкиваются. В Грузии, Гонконге и Сингапуре ответом стали преследование инсайдеров и структурная независимость. В северных странах — универсальное и беспристрастное предоставление услуг на протяжении поколений.

Культурное объяснение опирается на веские данные. Альган и Каюк обнаружили, что американцы наследуют доверие от стран происхождения своих предков и что это унаследованное доверие предсказывает экономические результаты в самих этих странах [21]. Асланер установил, что американцы, чьи деды и бабушки приехали из стран с высоким доверием, например северных государств или Британии, доверяют больше, причём этническое происхождение, по-видимому, весит больше нынешнего окружения ◈ Веские доказательства [27]. Нанн и Уантчекон возвели африканское недоверие к работорговле прошлых веков и обнаружили, что основная часть эффекта действует через усвоенные нормы и убеждения [22]. Гизо, Сапиенца и Дзингалес связали итальянский гражданский капитал со средневековым самоуправлением [24]. Если эти выводы описывают главный канал, доверие — медленная переменная, на которую политика способна повлиять лишь в масштабе поколений. Общества с низким доверием оказались бы заложниками своей истории, а общества с высоким доверием пользовались бы прочным наследством, которое достаточно сохранять разумно хорошим управлением.

Институциональное объяснение опирается на столь же веские данные иного рода. Сённерсков и Динесен показали на уровне отдельных людей за 18 лет, что изменения институционального доверия предшествовали изменениям социального [25]. Динесен установил, что доверие иммигрантов реагирует как на институты страны назначения, так и на культуру страны происхождения [26]. Кумлин и Ротштейн связали устройство социальных программ с доверием тех, кто ими пользуется [20]. Случаи восстановления — Грузия, Гонконг, Сингапур — показывают, как измеряемая уверенность в конкретных институтах меняется в пределах десятилетия ◈ Веские доказательства [35] [38] [39]. Строго говоря, два объяснения не исключают друг друга. Культурная передача объясняет, почему уровни доверия устойчивы; институциональные эффекты — как они могут меняться. Значимый для политики вывод состоит в том, что институты — единственная часть системы, которую правительства могут реформировать напрямую, и что, однажды утвердившись, их эффекты накапливаются из поколения в поколение.

Второй спор касается того, плохо ли вообще, что доверие падает. Пиппа Норрис (Pippa Norris) в книге 2022 года «Во славу скептицизма» на основе опросных данных более чем по 100 обществам сопоставила доверие граждан с реальной компетентностью, честностью и беспристрастностью их правительств и пришла к выводу, что риски чрезмерного, легковерного доверия обычно недооцениваются ⚖ Оспаривается [32]. С этой точки зрения значение имеет не уровень доверия, а его соответствие надёжности. Низкое доверие к коррумпированному правительству — признак дееспособного гражданского общества; высокое доверие к ненадёжному — опасно. О’Нил утверждает, что так называемый кризис доверия, возможно, больше связан с тем, что люди говорят социологам, чем с реальным отказом доверять в повседневной жизни [33]. Граждане, сообщающие социологам, что не доверяют врачам или чиновникам, продолжают пользоваться их услугами. Поведенческие данные — о потерянных кошельках и о соблюдении пандемических мер — показывают, что опросное доверие с поведением всё же коррелирует, но корреляция эта несовершенна [52] [15].

Третий спор касается сопоставимости измерений в разных политических системах. «Барометр доверия Эдельмана» неизменно называет самыми доверчивыми обществами Китай, Объединённые Арабские Эмираты, Индию и Индонезию с индексом доверия от 73 до 80 баллов в 2026 году, тогда как Япония, Франция, Германия и Великобритания получают от 38 до 44 [8]. Критики, в том числе авторы проверки фактов «Радио Свободная Азия», утверждают, что респонденты в автократиях из осторожности преувеличивают своё доверие, и отмечают, что у ряда правительств, занимающих высокие места, были коммерческие отношения с Эдельманом ⚖ Оспаривается [54]. Обследование ОЭСР, ограниченное демократиями — членами организации и странами-кандидатами, использует иные методы и рисует иную картину: Япония в нём в 2025 году набрала 46 % и вовсе не оказалась в конце списка [3]. Четвёртый спор касается разнообразия: метаанализ 87 исследований выявляет умеренную отрицательную связь между этническим разнообразием и социальным доверием, но Ротштейн и Асланер утверждают, что неравенство и коррупция важнее [28] [17].

Совокупность нынешних данных говорит в пользу синтеза. Культурная передача реальна и объясняет устойчивость: уровни доверия инерционны, потому что ожидания передаются от родителей к детям и подкрепляются повседневным опытом [21] [22]. Институциональные эффекты тоже реальны и объясняют перемены: когда институты достаточно долго ведут себя иначе, ожидания обновляются — сначала у тех, кто сталкивается с ними напрямую, затем во всём обществе [25] [26] ◈ Веские доказательства. Исторические случаи вписываются в эту схему. Итальянский гражданский капитал сохранялся потому, что институциональные условия на юге веками оставались менее благоприятными [24]; доверие к грузинской полиции выросло потому, что сам институт был заменён [36]. Культура в этом синтезе — накопленный институциональный опыт. Она меняется медленно, потому что опыт медленно накапливается, а не потому, что неподвластна переменам.

Из синтеза следует практический вывод о том, как измерять доверие и как о нём говорить. Сводные показатели доверия к правительству, реагирующие на скандалы, выборы и экономические циклы, плохо отражают глубинное состояние социального капитала. Показатели доверия к судам, полиции, государственной службе и согражданам меняются медленнее и лучше схватывают институциональный фундамент [7] [12]. Страна может утратить доверие к конкретному правительству, сохранив доверие к своим институтам, как Норвегия после 2021 года, а может утратить и то и другое, как Греция и Ливан [2] [45] [49]. Различать эти ситуации необходимо для диагноза. Первая — политическая проблема, которую могут разрешить выборы. Вторая — структурная проблема, требующая институциональной реформы и, судя по данным, долгих лет последовательного поведения, прежде чем измеряемое доверие восстановится ◈ Веские доказательства [37] [45].

Баланс социального капитала теперь можно читать с известной уверенностью. В активе у стран с высоким доверием — накопленный запас институционального опыта: поколения беспристрастного администрирования, универсальных услуг и низкой коррупции, воспитавшие граждан, которые ожидают справедливого обращения и ведут себя соответственно [13] [17] [25]. В пассиве у стран с низким доверием — запас рациональной подозрительности, унаследованной от хищнических институтов, порой вековой давности [22] [24]. Обследование ОЭСР показывает, что приток в эти запасы и отток из них определяются главным образом процедурным опытом — правом голоса, справедливостью, честностью, — а не одним лишь ростом или результатами ◈ Веские доказательства [1] [5]. Разрыв в доверии в 47 пунктов между теми, кто чувствует, что его слышат, и остальными — самый крупный отдельный вывод из этих данных [1]. Он указывает на главный дефицит богатых демократий: дело не в компетентности, а в ощущении, что участие меняет результат.

Экономические ставки существенны. Оценки унаследованного доверия у Альгана и Каюка даже с поправкой на методологическую неопределённость предполагают разницу в доходах от 6 % до 17 % между крупными европейскими экономиками, объяснимую одним только доверием [21] [57]. Пандемические данные говорят о том, что доверие влияло на заболеваемость сильнее, чем формальные планы готовности [15] [16]. Данные о популизме показывают, что вызванное кризисом недоверие оборачивается антисистемным голосованием с последствиями для стабильности политики и качества институтов ◈ Веские доказательства [30]. Поэтому доверие — не «мягкая» переменная, которой могут управлять отделы коммуникаций. Оно определяет экономические результаты, возможности здравоохранения и политическую стабильность, а поскольку строится медленно и теряется быстро, краткосрочные политические стимулы систематически ведут к недоинвестированию в него.

Выводы для политики прямо вытекают из факторов доверия. Во-первых, институты следует проектировать так, чтобы свести к минимуму усмотрение в точке контакта, — с помощью универсальных, а не адресных программ там, где это возможно, и прозрачных правил там, где без усмотрения не обойтись [20] [18]. Во-вторых, антикоррупционное правоприменение должно быть структурно независимым и рано добираться до влиятельных, как в Гонконге и Сингапуре [38] [39]. В-третьих, участие должно иметь последствия: данные ОЭСР показывают, что формальное избирательное право не закрывает разрыв по праву голоса и что гражданам нужны доказательства того, что их мнение меняет решения ✓ Установленный факт [1] [4]. В-четвёртых, издержки кризисов должны распределяться так, чтобы граждане признавали это справедливым, поскольку обвал политического доверия вызывают не сами тяготы, а несправедливость [30] [45]. В-пятых, успех следует измерять доверием к конкретным институтам и поведенческими индикаторами, а не рейтингами одобрения правительств [7] [52].

Ряд неопределённостей сохраняется. Относительный вес культуры и институтов не установлен, а оценки наследования чувствительны к методологическим решениям [57] [27]. Межстрановые опросы, возможно, неодинаково улавливают доверие в разных политических системах, о чём свидетельствует спор об автократическом смещении в коммерческих исследованиях [54]. Причины резкого роста доверия в Японии и Корее между 2021 и 2025 годами пока не выяснены, и он может отражать политические циклы, а не институциональные перемены ⚖ Оспаривается [3] [43]. Эффект этнического разнообразия реален, но скромен, и его взаимодействие с качеством институтов изучено не до конца [28]. Наконец, тезис Норрис и О’Нил о том, что низкое доверие к ненадёжным институтам — признак здоровья, означает, что часть измеряемых спадов может отражать не ухудшение, а более трезвое суждение граждан [32] [33]. Эти неопределённости призывают к осторожности в истолковании краткосрочных колебаний, но главного вывода не меняют.

Сравнение стран подводит к последнему уроку — о времени. Северный запас доверия создавался более века институциональных реформ, и он поглощает политические потрясения, которые дестабилизировали бы общества с более низким доверием [41] [2]. Грузия за десятилетие выстроила измеримое доверие к своей полиции, но увидела, как часть его размылась при смене политических условий [37]. Греция за 4 года лишилась большей части политического доверия и более чем за десятилетие восстановила его лишь отчасти [45]. Доверие копится медленно и тратится быстро. Для правительств это значит, что доверие, которое они получают в наследство, — в основном плод поведения предшественников, а доверие, которое они оставят, станет плодом их собственного. Для граждан это значит, что недоверие часто служит разумным прочтением фактов и что требовать следует не успокоительных заверений, а институтов, заслуживающих доверия.

Таким образом, баланс социального капитала даёт ответ на вопрос, вынесенный в заголовок. Одни страны доверяют своим институтам, потому что эти институты на протяжении долгого времени обращались с гражданами беспристрастно, прислушивались к ним и воздерживались от хищничества, — и потому что этот опыт передавался из поколения в поколение в форме ожиданий [17] [25] [21]. Другие не доверяют, потому что их опыт был иным, и их недоверие — рациональная адаптация, которая сохраняется, пока не изменится поведение. Доверие можно восстановить: Грузия, Гонконг, Сингапур и, с большей осторожностью, Япония и Корея показывают, что измеряемое доверие откликается на заметные институциональные перемены ◈ Веские доказательства [35] [38] [39] [3] [43]. Но восстанавливает его только надёжность, многократно доказанная там, где граждане встречаются с государством. Те 40 %, кто доверяет своему правительству в странах ОЭСР, и те 43 %, кто не доверяет, выражают не национальный характер. Они сообщают о том, чему их научили собственные институты.